ФОРУМ ДЛЯ ТЕХ, КТО ЛЮБИТ ХОРОШИЕ ДЕТСКИЕ КНИЖКИ

ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Объявление

Книги Игоря Карде и Игоря Градова можно приобрести в издательстве "Априори-пресс" или заказать с доставкой по Москве. aprioripress.ru Тел. 8-903-198-18-58

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА » Исторические хроники » Солнце обреченных (роман)


Солнце обреченных (роман)

Сообщений 21 страница 37 из 37

21

24 февраля, вторник

Дворцовый мост

Николай Клеточкин шел в сторону Васильевского острова, где была назначена очередная встреча с Петром Ивановичем. Под мышкой, как всегда, он держал кожаную папку с документами, в том числе весьма секретными и важными.
На душе у Николая было неспокойно: уже два дня, как он чувствовал за собой слежку. Клеточкин буквально затылком ощущал - за ним наблюдают, буквально не спускают глаз, сопровождают повсюду, куда бы он ни шел.
Николай знал, что рано или поздно это должно было случиться, и внутренне был готов к этому. И так почти два года удавалось обманывать всех в Третьем отделении… Главное сейчас – не подвести товарищей, тех, ради кого он, собственно, и пошел служить в канцелярию. Следовало принять очень неприятное, но, очевидно, неизбежное решение.
Клеточкин вступил на Дворцовый мост. В обычных условиях, чтобы попасть на Васильевский остров, он воспользовался бы конкой, но сегодня специально пошел пешком. Краем глаза Николай наблюдал, как с обеих сторон моста за ним безотрывно следуют два неприметных господина в темных зимних шинелях.
Клеточкин неторопливо дошел до середины моста, остановился на самой его высокой части. Под ней внизу чернела вода – в этом месте во льду был пробит узкий фарватер, чтобы баржи могли беспрепятственно проходить в город. Некоторое время Клеточкин смотрел на холодные, неприветливые волны Невы, нагоняемые ветром с Финского залива. До воды было довольно далеко, а Николай всегда боялся высоты. Это была, пожалуй, единственная его слабость.
Клеточкин оглянулся: господа в шинелях, видимо, почувствовали что-то неладное и стали быстро приближаться к нему с двух сторон. Медлить было нельзя. Николай широко размахнулся и бросил далеко в воду папку с документами – еще проследил, как красиво разлетаются по воздуху белые листы и ложатся на темную воду. Потом он вскочил на широкий парапет и кинулся головой вниз, прямо в воду.
Плавать Клеточкин не умел, к тому же тяжелая шинель и сапоги должны были быстро утянуть его на дно. Смерть ожидалась быстрая, хотя и довольно неприятная. Холод обжег лицо и руки, Николай погрузился под воду, над головой сомкнулись темные воды Невы.
На мосту пронзительно закричала какая-то женщина, засуетились люди, раздались полицейские свистки – но всего этого Клеточкин уже не слышал: сильное течение увлекло его под лед. Николай выдохнул оставшийся воздух, зарыл глаза и погрузился в бессмертие.

0

22

24 февраля, вторник

Аничков дворец

- Как он мог так поступить? – цесаревич Александр Александрович возмущенно мерил большими шагами свой кабинет. – Чем я ему не угодил? Или я уже не сын ему?
- Саша, тебе вредно волноваться, - пробовала немного успокоить супруга Мария Федоровна, - при твоей комплекции может случиться апоплексический удар. К тому же не кричи так громко – Никки может услышать, подумай о его будущем…
- Так я именно о нем и думаю, - парировал Александр Александрович, - о его будущем, о будущем нашей семьи, о будущем всей России. Разве можно доверять управление империей этой… этой… (наследник запнулся, подбирая подходящее слово) авантюристке? Мы же не в восемнадцатом веке живем, когда судьбу страны решали фавориты и фаворитки. Разумеется, я с самого начала знал, что престол предназначен не для меня, но судьбе угодно было, чтобы после кончины моего любимого брата Николая наследником стал именно я. Значит, это промысел Божий… И вот теперь снова наступает неясность. А вместе с ней - и хаос, брожение. И это при нынешних социалистах, давно мечтающих о свержении престола! Неужели отец этого не понимает?
- Что толку пенять на судьбу, над которой мы не властны, - философски заметила Мария Федоровна, - император вправе сам назначать своего наследника. Дай Бог, чтобы государь прожил достаточно долго, чтобы успеть воспитать из Георгия достойного правителя. Но страшно представить, что случится, если жизнь Александра Николаевича оборвется внезапно. Что тогда будет?
- Если отец не успеет объявить наследником Гогу, то править буду я, - пожал плачами Александр Александрович, - если же произойдет коронация княгини Юрьевской, а потом и законное провозглашение нового наследника, то царем станет Георгий. Георгий Первый…
- Малолетний правитель при регентше-матери и всесильном тайном правителе – Лорис-Меликове, - едко заметила Мария Федоровна. – По-моему, в России это называется бироновщиной…
- Посмотрим, что еще скажет гвардия, - помрачив лицом, произнес Александр Александрович, - многим не нравятся те порядки, которые собирается ввести Михаил Тариелович, и у него немало противников в кабинете министров. Мне недавно предавали, что Государственный совет будет против принятия его проекта, поскольку большинство министров понимает, что этот шаг прямо ведет к конституции, которая нам сейчас совсем не нужна…
- Я тоже слышала, что у министра внутренних дел много врагов. Есть даже весьма влиятельная группа людей, готовая открыто противодействовать его необдуманным реформам. Почему бы тебе с ними не встретиться, не поговорить? Они могут оказаться весьма полезными…
- Но это же напоминает государственный заговор, - ужаснулся Александр Александрович, - я на такое пойти не имею права!
- Вовсе нет, - возразила Мария Федоровна. – Что такого, если наследник престола пригласит к себе во дворец на небольшой бал несколько десятков высших сановников и генералов? Пусть они пообщаются, потанцуют и, как говорится, «между делом и обедом» обсудят кое-какие важные государственные вопросы. Одно другому не помеха.
- Но ведь сейчас Великий пост, - напомнил Александр Александрович, - мы не сможем устроить большой бал...
- Тогда пусть это будет прием в честь офицеров, только что вернувшихся с Кавказа, - предложила Мария Федоровна. - Ты дашь торжественный обед в их честь, а заодно поговоришь с нужными людьми.
- Пожалуй, небольшой прием устроить можно, - согласно кивнул Александр Александрович, - думаю, никто меня за это не осудит. А там действительно можно будет кое с кем поговорить.
Мария Федоровна удовлетворенно вздохнула и снова занялась рукоделием – в этом году стало модным вязать небольшие кофты и дарить их бедным детям из сиротского приюта. Жена наследника престола, разумеется, не могла остаться в стороне от столь важного и полезного дела… Спицы быстро замелькали в ловких руках Марии Федоровны.

0

23

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

25 февраля, среда

Миллионная улица

- Представляешь, Анатоль, я все-таки его выследил, - Мишель был уже изрядно пьян и теперь курил у открытого окна рядом с Теплицким. – Третьего дня еду себе по Невскому, вдруг смотрю – мою Алину какой-то типчик в коляску подсаживается и при этом нагло так улыбается. Ну я и решил выяснить, кто таков и по какому праву моей Алине ручки целует... Подождал, пока коляска отъедет, а потом подошел к этому франту и представился по всей форме. Он, заметь, нисколько не удивился и говорит совершенно спокойно: «Я знаю, почему вы подошли ко мне и о чем хотите сейчас поговорить. Но не лучше ли нам продолжить беседу в кофейне? Вокруг слишком много любопытных глаз…» Я гляжу – действительно, толпа уже начинает собираться, видимо, ждут скандала. «Хорошо, - отвечаю, - пройдемте внутрь». Вошли в кофейню, там этот тип выбрал столик, скинули пальто, сели. Он достал визитку – вот говорит, моя карточка. Сморю: какой-то торговый представитель, по чаю, кажется. Подбежал официант, принес кофе. Я между тем все смотрю и понять никак не могу: что моя Алина могла в нем найти? Внешность, конечно, холеная, хорошо одет, собой относительно недурен, но и все. Против наших гвардейцев не потянет…
- Да уж, – иронически произнес Теплицкий, - куда уж им, шпакам, до нас, конногвардейцев…
- Вот и я о том же, - не заметив иронии, продолжил Мишель. – Я ему прямо заявляю: вы оскорбили мою честь, поэтому я вызываю вас на дуэль. Извольте прислать своих секундантов по такому-то адресу. А он мне спокойненько заявляет: «Дуэль между нами не может состояться по двум причинам. Во-первых, вам, как великому князю, не разрешат, а во-вторых, вызвать на поединок можно только дворянина. Я же по своему сословному происхождению – из крестьян.
- Ловко выкрутился, - оценил ситуацию Теплицкий. – И что же ты сделал?
- Тут я совсем голову потерял и говорю ему: «Ну ладно, тогда я тебе просто физиономию начищу, чтобы запомнил Мишеля Романова». А он, представь, мне говорит: «В кулачном бою вы меня вред ли победите, сила не та». Я обиделся: «Почему, говорю, не та?» А он предлагает: «Давайте на руках померяемся, кто сильнее». Ну, схватились мы за ладони, пробую его руку положить – и не могу: действительно, как из железа сделана. Пыхтел, наверное, минут пять, потом отступил, признал свое поражение. Ладно, говорю, убедили, что вы предлагайте? А он мне: «Я вам предлагаю помимо дуэли нечто иное, а именно – саму Алину. По поводу Иваницкой вы заблуждаетесь, мы с ней не более чем друзья, и ничего такого между нами никогда не было. Почему мы дружим – это вас не касается, история давняя, захочет – сама расскажет. Я скоро из России уезжаю, возможно, навсегда, поэтому не буду мешать вашему роману. Тем более что сам виды на Иваницкую не имею. Если вас удовлетворяет такое объяснение, то я готов сейчас же исчезнуть из ее и вашей жизни. Я не хочу портить ей карьеру, а вам – приятные минуты влюбленности. За сим позвольте откланяться. Затем этот тип поднялся, взял свое пальто и вышел. А еще минут пять сидел, все думал - получил ли я достаточную сатисфакцию или же меня попросту обдурили?
- Ну и что ты решил? – поинтересовался Теплицкий.
- Что все это мне не нужно – ни типчик этот, ни дуэль с ним. Ты прав, Анатоль: затей я тогда драку, мигом дошло бы до дяди, а он отправили бы меня опять куда-нибудь в горную крепость, дороги от диких абреков стеречь. И не видать мне тогда милой Алины: она же не декабристка, чтобы в ссылку за мной ехать… А я только начал привыкать к Петербургу, к гвардии, к товарищам. Не стоит рисковать всеми этими благами ради того, чтобы набить физию одному мерзкому шпаку.
- Вот и отлично, Мишель, – одобрил его решение Анатоль, - кстати, ты в курсе, что нас с тобой пригласили на завтрашний обед к наследнику в Аничков дворец?
- К Александру Александровичу? – удивился Романов. – Но по какому же поводу? Вроде бы сейчас Великий пост…
- Как раз по поводу возвращения тебя и еще нескольких наших офицеров с Кавказа. Александр Александрович дает торжественный обед в вашу честь. Скромненько, но со всеми полагающимися почестями. Так что постарайся к завтрашнему вечеру протрезветь и привести себя в соответствующий вид – говорят, там будет почти вся императорская семья, кроме самого государя и княгини Юрьевской, разумеется. Конечно же, будет Шуваловский и кое-кто еще из высших сановников, с кем тебе обязательно надо переговорить. У тебя какие на сегодня планы?
- Думал заехать к Алине, - неуверенно протянул Мишель, - а потом закатиться с ней куда-нибудь...
- Отправляйся-ка ты лучше домой, отоспись, - решительно заявил Теплицкий. – А Алина твоя подождет – теперь-то уж точно никуда не денется. Если, разумеется, этот господин сдержит свое обещание...
Мишель скривился, но ничего не ответил. Через полчаса, закончив игру (то есть опять просадив почти все деньги), он действительно поехал домой. Его, как всегда, сопровождал верный друг Анатоль Теплицкий.

0

24

26 февраля, четверг

Аничков дворец

Аничков дворец сиял огнями. Яркий свет отражался от белоснежной лепнины потолков и мрамора полов, от многочисленных зеркал и начищенной бронзы, от золота орденов в петлицах мундиров и бриллиантов на платьях, в ушах и на шеях дам.
На торжественный прием в честь офицеров - героев Кавказа собрался почти весь петербургский свет. Высоких гостей встречали на парадной лестнице и сразу разводили по залам. Виновников торжества и молодых дам - в левую часть здания, министров, сенаторов и прочих важных гостей – в правую, где их приветствовал сам наследник с супругой. Пока молодежь легкомысленно веселилась (в рамках приличий, разумеется, - пост все-таки) в правой стороне велись солидные разговоры.
- Политика государства складывается веками, - говорил граф Шуваловский военному министру Дмитрию Милютину, - причем как внешняя, так и внутренняя, и она не может быть резко изменена в течение одного царствования…
- А как же Петр Первый и его преобразования? – возразил Дмитрий Алексеевич. – Смог же он всего за тридцать лет превратить лапотную Русь в европейскую державу…
- Да, смог, но какой ценою? Тридцать лет беспрерывных войн, далеко не всегда успешных, что бы ни писали наши историки, разорение и обнищание крестьянства - основы нашего государства. Реформы Петра, как и сама его столица (Шуваловский сделал широкий жест рукой) покоятся на народных костях…
- Не думал, что вы так заботитесь о народе, - иронически возразил Милютин, - раньше этого за вами воде бы не замечалось.
- Что делать, - вздохнул Шуваловский, – когда находишься в отставке, имеется много свободного времени для размышлений, в том числе и на тему российской истории.
К говорящим незаметно подошел полковник Геберт. Он был сегодня в парадном мундире, украшенном несколькими орденами.
- Петр Андреевич, можно вас на минуточку? – обратился он к Шуваловскому. - Нам нужно перекинуться парой слов…
- Конечно, всегда к вашим услугам, Владимир Александрович, - ответил Шуваловский, раскланиваясь с Милютиным.
Геберт и Шуваловский прошли в Малый зал, где уже собрался почти весь Государственный совет. Не было лишь наследника (он встречал гостей) и нескольких министров. Геберт плотно закрыл зальные двери и встал возле них – чтобы никто не смог помешать разговору. В комнате присутствовали почти все представители правящей фамилии, включая даже Мишеля Романова.
- Итак, господа, - начал великий князь Константин Николаевич, – мой брат, государь-император, на днях собирается официально объявить о коронации княгини Юрьевской. Вслед за этим, как можно ожидать, последует царский указ о смене престолонаследника – вместо Александра Александровича им станет малолетний Георгий.
- Но нельзя же взять и так просто отстранить от своих законных прав цесаревича! – возразил великий князь Михаил Николаевич. – Это может вызвать волнения в гвардии...
- Почему же, в принципе можно, - вмешался граф Шуваловский. – Если Екатерина Михайловна будет помазана на царство, то никто не сможет помешать государю объявить своим наследником законного сына, Георгия Александровича. Тем более что род княгини Долгорукой восходит к самому Рюрику. Все формальности будут соблюдены…
- Речь, видимо, идет не о том, как нам следует относиться к решению государя, – оно, очевидно, уже принято, - сказал Константин Николаевич, - нужно думать, можно ли этому вообще помешать – хотя бы отсрочить коронацию на некоторое время. Я, как и Михаил Николаевич, все же опасаюсь за гвардию. Далеко не все офицеры с радостью примут известие о новом наследнике – авторитет моего племянника, цесаревича Александра Александровича, в гвардейских частях весьма высок.
- Может быть, стоит еще раз поговорить с государем, попытаться убедить его? – предложил граф Шуваловский.
- Я уже пробовал, - сухо заметил Константин Николаевич, – и потерпел неудачу. Должен признать, что желание княгини Юрьевской стать царицей настолько велико, что перебивает любые доводы, которые я пытался донести до моего венценосного брата. Я, к сожалению, не имею возможности ей открыто противостоять…
- Значит, вся надежда на вас, Владимир Александрович, - обратился Шуваловский к полковнику Геберту, - только вы сможете повлиять на ситуацию. Вы, кажется, хотели нам что-то сообщить?
- Да, - выступил вперед полковник Геберт, - у нас имеется достоверная информация, что бомбисты в Петербурге готовят покушение на государя. Оно должно произойти в одно из ближайших воскресений во время посещения Александром Николаевичем развода гвардейских караулов в Михайловском манеже. Разумеется, нам известны имена заговорщиков, и мы можем их в любой момент схватить…
В зале повисла тишина – каждый обдумывал услышанное. Наконец молчание прервал Константин Николаевич:
- Мне кажется, ваши сведения о бомбистах несколько преувеличены, - твердо сказал он, - не следует придавать им такого большого значения.
- Нет, сведения абсолютно верные, - попытался возразить Геберт, но Константин Николаевич нетерпеливо махнул рукой:
- На Александра Николаевича было совершено уже пять покушений, однако Господь его всегда хранил. Я и сейчас надеюсь на промысел Божий. Все в его руках, в том числе и жизнь государя. Поэтому, полковник, не стоит особо усердствовать с этими так называемыми бомбистами. Наверняка это какие-нибудь мальчишки-студенты, которые болтали у себя на квартире всякую ерунду о социализме, равенстве и братстве, а ваши филеры приняли их слова за покушение на жизнь самого государя. Пусть себе болтают, не жалко! В конце концов, у нас никому не запрещено выражать свои мысли в кругу друзей и семьи… Не так ли, полковник?
- Так точно, ваше высочество! – официально ответил Геберт.
- Вот и отлично, я думаю, вы меня прекрасно поняли. 
С этими словами Константин Николаевич кивнул, прощаясь, Геберту и отошел к группе министров – предстояло обсудить кое-какие неотложные государственные дела.
Полковник Геберт все действительно прекрасно понял – приговор Александру Второму был подписан. Константин Николаевич и члены императорской фамилии, по-видимому, решили умыть руки.

Отредактировано Игорь Градов (2011-11-16 12:54:21)

0

25

27 февраля, пятница

Невский проспект

Желябин чувствовал за собой слежку от самого Гостиного двора. Тем не менее, он не стал, как обычно, уходить через проходные дворы или черные ходы доходных домов. Андрей понял – от филеров на сей раз не оторваться. Да и зачем? За ним следили уже неделю, значит, в Третьем отделении прекрасно знали, под каким именем он скрывается и где живет. Единственное, о чем стоило сейчас позаботиться, как предупредить оставшихся членов Исполнительного комитета.
В этих раздумьях Желябин медленно двигался по Невскому проспекту в сторону Николаевского вокзала.
- Андрей! – раздался призывный возглас из проезжавшего экипажа.
Желябин оглянулся – ему призывно махала рукой Алина Иваницкая. «Вот, наверное, тот случай, которым надо непременно воспользоваться», - подумал он и в знак приветствия приподнял шляпу. Иваницкая велела кучеру остановиться.
- Алина, какая неожиданность, как я рад тебя видеть! – искренне произнес Желябин, садясь в экипаж.
Алина приподняла вуалетку и подставила щеку для поцелуя. Экипаж покатился по Невскому дальше.
- Ты в театр? – спросил Желябин.
- Разумеется, а то ты не знаешь, - почти обиженно произнесла Иваницкая, – почему тебя не было на вчерашнем спектакле? Я ждала и искала тебя в зале…
- Извини, милая, совсем дела замучили, -  почти искренне ответил Желябин, беря ладошку Алины в свои руки. – Пришлось снова на пару дней отлучиться из города…
- Опять товар не пропустили? – насмешливо спросила Алина.
- Представь себе – да, - сокрушенно сказал Желябин, - совсем обнаглели эти чинуши с московской таможни, требуют такие взятки, что никаких денег не хватит. Вот и сегодня вечером придется, наверное, опять ехать в Первопрестольную – улаживать, уговаривать, подмазывать. Хоть и противно, а что поделаешь? Без этого у нас никак…
- И когда мы с тобой снова встретимся? – капризно спросила Иваницкая. – Я имею в виду по-настоящему, на твоей квартире, а не на полчаса в кофейне.
- Обещаю - как только вернусь из Москвы, - произнес Желябин, целуя Алину в розовую от мороза щечку.
Та прижалась поближе и произнесла заговорщицким шепотом:
- Представляешь, Мишель совсем потерял голову от ревности. Он, оказывается, видел, как ты провожал меня из кофейни, и теперь замучил своими расспросами – все выясняет, какие у нас отношения. Я говорю, что чисто дружеские, - Алина весело рассмеялась. – Он, разумеется, мне не верит. Сегодня, наверное, опять придет после спектакля и будет сторожить у гримерной. В отличие от тебя, Мишель, кажется, по-настоящему меня любит.
- Я тебя тоже очень люблю, Алиночка, - соврал Желябин, - но ты же знаешь – жизнь коммерсанта совсем не похожа на жизнь гвардейского офицера. У меня имеются определенные обязательства, и я должен их исполнять. Кстати, об обязательствах… У меня к тебе есть небольшая просьба, надеюсь, ты не откажешься ее выполнить. Я обещал сегодня вечером быть на именинах моего старинного университетского приятеля, а меня снова посылают в Москву. Боюсь, что не успею его предупредить. Не могла бы ты переслать по городской почте небольшое письмо моему приятелю? Я был бы тебе очень благодарен…
- Ну, ладно, давай, - милостиво согласилась Иваницкая, - но за это тебе придется заплатить – еще одним свиданием.
- С удовольствием, Алиночка, - проговорил Желябин, целуя ей руку.
Затем Андрей вынул записную книжку, написал карандашом несколько строчек и передал письмо Иваницкой. Адрес указал Кибальчева, на Малой Охте.
- Не забудь, дорогая, отправь сегодня же, чтобы доставили вечером, а то приятель очень обидится, и мне потом будет неприятно...
- Не забуду, - пообещала Алина, убирая записку в карман шубки. – Вот и приехали, - заметила она, увидев знакомые очертания монументального здания театра. - Мне пора, я скажу Федору, чтобы отвез тебя на вокзал.
Экипаж остановился напротив памятника Екатерине Второй. Желябин еще раз поцеловал Алину, и она выпорхнула наружу.
- На вокзал, барин? – спросил, поворачиваясь, кучер.
- На Лиговский проспект, и не очень спеши.
Торопиться действительно было теперь ни к чему – Кибальчева удалось предупредить. О собственном аресте Желябин не думал – он внутренне давно был готов к этому. В записке Андрей указал, что поручает руководство акцией Софье Перовой. Он знал – она сумеет завершить начатое, в этом вопросе можно было на нее полностью положиться.
Желябин рассеянно смотрел в окно экипажа на проплывавшие мимо здания. Вероятно, он нескоро их снова увидит, а, может быть, не увидит никогда больше. Наконец экипаж довез его до дома на Лиговке. Андрей, не торопясь, вошел в подъезд, поднялся на третий этаж. Дверь квартиры, как он и предполагал, была не заперта. Едва он вступил в коридор, как с двух сторон его подхватили под руки двое агентов, а еще один стал быстро и ловко обыскивать. После чего ввели в гостиную, где сидел незнакомый полковник в голубом мундире.
- Здравствуйте, Андрей Иванович! – приветствовал Желябина полковник. – А мы вас здесь уже заждались. Хотя понимаю – амурные дела... Позвольте представиться – товарищ начальника Третьего отделения, полковник Геберт, Владимир Александрович. Я буду вести ваше дело. Раздевайтесь, проходите, садитесь. Сейчас подадут чай, и мы начнем наш разговор. Думаю, нам есть что обсудить…

0

26

27 февраля, пятница

Малая Охта

- Андрея арестовали, - Софья сжала маленький кулак и слегка стукнула им по столу, - но нас это не остановит – ничто уже не сможет помешать нашей акции. Тем более сейчас, когда осталось всего ничего. Коля, - обратилась она к Рыскову, - ты говорил, что подземная галерея уже почти готова. Это так?
- Да, я вчера все закончил, докопал до отмеченного места, осталось только установить заряд.
- Динамит приготовлен, - вступил в разговор Кибальчев, - я могу доставить его завтра утром. Бомбы для метальщиков собраны и испытаны.
- Таким образом, - подвела итог Перова, - мы можем провести акцию уже в это воскресенье, первого марта. Не вижу причин, чтобы откладывать ее на более поздний срок – с каждым днем возрастает вероятность того, что схватят еще кого-нибудь, и тогда привести приговор в исполнение будет гораздо труднее.
- Согласен, - поддержал ее Кибальчев, – откладывать нельзя – полиция может выйти на нашу лабораторию и захватить всю взрывчатку.
- Остается еще раз обговорить роль каждого из нас, - Софья внимательно оглядела присутствующих, - и решить, кто и в какой последовательности будет что делать. Ошибок быть не должно – следует все исполнить четко и слажено. Итак, Грановицкий и Рысков встанут на позиции у Екатерининского канала, которые наметил Андрей. У каждого в руках будет сверток с бомбой. Они стоят для подстраховки – если царь поедет не по Малой Садовой, а по Инженерной улице. Кибальчев, Богданов и Анна остаются в лавке, чтобы привести в действие адскую машину. Я же буду находиться на углу Итальянской улицы. Если царь, как и планировалось, поедет по Малой Садовой, я махну синим платком. Тогда Николай (кивок в сторону Кибальчева) приведет в действие взрывное устройство. Анна и Богданов в это время будут наблюдать за обстановкой на улице. После взрыва все трое сразу покидают лавку. Через час после покушения мы встретимся здесь же, на Малой Охте, потом по отдельности направимся в разные города, адреса у вас имеются. Если карета свернет на Инженерную улицу, то я дам сигнал белым платком, тогда в дело вступают Рысков и Грановицкий. Коля бросает бомбу первым, когда карета поравняется с ним, Игнат – вторым, для подстраховки. После чего проходными дворами вы уходите в сторону Конюшенной площади, а оттуда – на Малую Охту. Если же царь останется жив и выйдет из кареты, я выстрелю в него из револьвера. Надеюсь, что не промахнусь. Все понятно, какие-нибудь вопросы есть?
- Может быть, - предложил Грановицкий, - лучше провести в это воскресенье репетицию покушения – рассчитать время, занять позицию, а саму акцию устроить в следующее? Слишком уж многое зависит от случайности...
- Нет, ждать, как я сказала, мы не можем, - отрезала Перова, - акцию проведем первого марта (было видно, как загорелись ее глаза на осунувшемся за последние дни лице). Мы потеряли уже двоих – Клеточкина и Желябина, я чувствую, как сжимается кольцо вокруг нас. Конечно, Андрей никого не выдаст, но филеры уже наверняка идут по нашему следу. Вопрос стоит так: первого марта или никогда.
Софья еще раз обвела взглядом присутствующих – каждый, казалось, был погружен в свои мысли.
- Если вопросов больше нет, то расходимся, - подытожила Перова. - Первыми уходят Богданов и Анна, за ними – Грановицкий и Рысков.
Все поднялись из-за стола, стали шумно одеваться.
- Николай, ты уверен, что динамита хватит? – спросила Перова у Кибальчева. – Может быть, помочь тебе изготовить еще одну партию, для верности?
- Нет, я все рассчитал с запасом, - ответил Кибальчев, - взрыв должен пробить мостовую и дно кареты. Так что не тревожься, поезжай к себе, отдохни. Завтра у нас будет весьма хлопотный день – нужно установить адскую машину…

Отредактировано Игорь Градов (2011-12-12 02:21:21)

0

27

28 февраля, суббота

Алексеевский равелин

В камере было холодно и сыро, солнце сюда никогда не заглядывало, лишь днем и ночью горела тусклая керосиновая лампа. Весь размер камерного пространства – десять шагов: пять от окна до двери и столько же обратно. У одной стены – железная койка с серым тюремным бельем, у другой – небольшой стол и привинченный к полу табурет. В углу – рукомойник и ведро.
За толстой железной дверью постоянно дежурят два человека: один – крепостной охранник, другой – жандарм из Третьего отделения. Следят за арестантами и друг за другом – чтобы не передавали записки на волю или в соседнюю камеру.
Андрей нервно вышагивал по узкому пеналу камеры – все никак не мог успокоиться. Ведь знал, что рано или поздно попадет сюда, а все равно произошло неожиданно. Впрочем, Андрея больше удивил даже не сам факт ареста (он внутренне был готов к нему), а тот разговор, который состоялся у него с полковником Гебертом.
После того, как полковник представился и велел принести чай, беседа пошла следующим образом.
- Я вам ничего не скажу, - сразу же заявил Желябин, - вы только напрасно тратите свое время.
- И не надо ничего говорить, - широко улыбнулся Геберт, - я и так все про вас знаю. И про вас лично, и про Исполнительны комитет. Мне интересно просто с вами побеседовать. Надеюсь, от этого вы не откажитесь?
Андрей подумал, что полезно выяснить, какими именно сведениями располагает полковник, и кивнул.
- Вот и отлично, - обрадовался Геберт, - снимайте пальто, садитесь за стол, сейчас будем пить чай и разговаривать.
Один из агентов принес две чашки с чаем, поставил вазу с баранками. Андрей взял чашку, положил в нее кусочек сахара, помешал ложкой.
- Ну и что же вам известно, господин полковник?
- Зовите меня просто Владимир Александрович, - улыбнулся Геберт, - нам с вами предстоит долго общаться, так что лишние формальности ни к чему. А что касается вашего вопроса… Мне известно практически все: и про ваш план покушения, и про сырную лавку на углу Малой Садовой, и по квартиру на Малой Охте, где Кибальчев готовит динамит. Я даже могу назвать всех членов вашей организации, как подлинные имена, так и те, которые они сейчас используют. И места, где члены вашего Исполнительного комитет скрываются. Впрочем, скрываются – это неправильное слово. От нас вы давно уже не скрываетесь – мы вас полностью раскрыли. Это полиция все никак не может вас взять, а мне стоит только щелкнуть пальцами, вот так (Геберт показал как именно), как сюда доставят и Перову, и Кибальчева, и Рыскова, и Грановицкого, и Богданова с Анной…. Так что, видите, ваши признания мне, собственно, не нужны.
- Тогда почему вы нас не арестуете? – поинтересовался Желябин.
- А зачем? Пока такой надобности нет, - спокойно ответил Геберт. – Разумеется, мы вас всех схватим, но только после первого марта, не раньше.
- Вы знаете точную дату покушения на царя и не делаете ничего, чтобы его предупредить? – искренне удивился Желябин. – Но ведь это государственная измена…
- Почему же, делаем, - ответил полковник, прихлебывая из чашки чай. – Мы уже обезвредили вас и Клеточкина, потом возьмем и всех остальных – в воскресенье днем, после покушения.
- Вы не можете быть революционером, – удивился Андрей, - так почему фактически помогаете нам?
- Я не помогаю, – возразил Геберт, - я просто не препятствую. Это, согласитесь, разнее вещи. Что же касается моих мотивов, то вам знать о них вовсе необязательно. Хотя могу сказать, что есть люди, которые не хотят, чтобы Третье отделение арестовывало вас. И они очень могущественны…
- А вдруг без меня что-нибудь пойдет не так? – спросил Желябин. – Вдруг мои товарищи решат отложить покушение? Что вы будете делать?
- Все пойдет так, как надо, - уверенно произнес полковник. – В ваше отсутствие руководство акцией возьмет на себя, скорее всего, Перова, а она девушка решительная и уж точно доведет все до конца. А во-вторых, вы сами виноваты в том, что нам пришлось вас арестовать накануне акции. Ну кто просил вас устраивать интрижку с Иваницкой? Вы же знали, кто ее любовник… Мишель буквально бесится от ревности, готов выкинуть какой-нибудь фортель и сорвать нам все планы. Вот и пришлось вас изолировать чуть раньше времени. А что было делать? Не откладывать же так тщательно спланированную и подготовленную акцию.
- Спланированную и подготовленную кем? – удивился Желябин. – Вами?
- И нами тоже, - ответил Геберт. – Неужели вы думаете, что мы позволили бы вам подготовить подкоп в центре Петербурга, если бы не были заинтересованы в этом? Или изготовить динамит и бомбы? Экий вы наивный!
Желябин растерянно молчал.
- Выходит, это вы спланировали убийство царя? Вы лично или Третье отделение?
- Что вы, батенька, - произнес Геберт, - все спланировали и подготовили вы, Исполнительный комитет, а мы вам, повторяю, не мешали. Впрочем, вас, голубчик, это уже не касается, вы сделали свое дело. Теперь, как тот мавр из пьесы господина Шекспира, вы должны уйти. Я вынужден доставить вас в Петропавловскую крепость.
И вот Андрей находится в Алексеевском равелине, меряет шагами свою камеру. Пять шагов до двери, пять – обратно. Как он мог быть так наивен! Третье отделение играло с ним и его людьми, как кошка с мышкой, и все ради достижения каких-то своих (но уж точно не революционных) целей. Он оказался всего лишь инструментом в руках опытного и хитроумного полковника Геберта. Мысль эта жгла мозг и была просто невыносимой.
Внезапно загрохотала задвижка, открылся «намордник», прикрывавший небольшое окошко в двери камеры. В ней показалась усатая физиономия охранника.
- Эй, арестованный, к вам пришли!
«Кто бы это мог быть? - удивился Желябин. – Полковник Геберт вызвал бы меня к себе, а не стал бы спускаться в казематы…» Его сомнения тут же рассеялись – в оконце показалось милое личико Иваницкой.
- Андрюша, миленький!
- Алина? Как ты здесь оказалась?
- Я попросила полковника, Геберта, и он мне разрешил свидание, - всхлипнула Иваницкая. – Андрей, скажи – почему? Почему ты пошел на это? Я тебя так люблю, что же теперь будет с нашей любовью?
- Алина, - раздраженно произнес Желябин, - я не могу ничего тебе рассказать и ничего объяснить. Это все слишком сложно.
- Но полковник сказал, что если ты раскаешься, то, возможно, тебя простят и оставят жить, - снова всхлипнула Алина, - тебя всего лишь сошлют на каторгу. Я поеду вслед за тобой, как жена декабриста. Я буду ждать тебя, сколько нужно. А потом мы будем вместе, навсегда…
- Алина, ты не должна жертвовать своей жизнью ради меня, - твердо сказал Желябин. – Со мной все кончено, скорее всего, меня повесят. Возвращайся к Мишелю и будь с ним счастлива. Прощай, я ничего не могу тебе больше сказать.
С этими словами Андрей отошел в глубь камеры и повернулся к двери спиной, давая понять, что разговор окончен.
- Андрей! – раздались из-за двери истерические всхлипывания, - я люблю тебя! Я всегда буду тебя любить!
Желябин сохранял молчание, только плечи его напряглись, а голова опустилась чуть ниже. Через секунду «намордник» захлопнулся, послышались удаляющиеся шаги – охранники выводили Иваницкую из каземата. «Бедная девочка! – подумал Андрей. - Она даже не понимает, что полковник Геберт ее использует. Впрочем, как и всех нас. Будем надеяться, что она скоро забудет обо мне и утешится в объятиях глупого Мишеля. Я уже ничего не могу ей дать…»
Через некоторое время за дверью воцарилась привычная тишина. Только слышно было, как капает вода из неплотно прикрытого крана.

0

28

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

28 февраля, суббота

Константиновский дворец.

Субботние обеды у великого князя Константина Николаевича считались семейными, посторонних на них не приглашали. Вот и сейчас за столом сидели всего шесть человек: цесаревич Александр Александрович с супругой, Марией Федоровной, сам Константин Николаевич с Александрой Иосифовной и его младший брат Михаил Николаевич с женой Ольгой Федоровной.
Эти встречи имели свою традицию – где-то между второй и третьей переменами речь обычно заходила о политике. Так было и на сей раз: сначала поговорили о крайне неудачном для России Берлинском конгрессе и его последствиях, сведших практически на нет все успехи последней русско-турецкой кампании, затем речь зашла о выгодах присоединения Бухарского эмирата и Хивинского ханства к России, а потом, как всегда, вспомнили про кавказские проблемы. И лишь после этого перешли к внутренним делам империи.
- Миша, ты завтра, как обычно, будешь сопровождать государя на гвардейском разводе? – как бы между прочим поинтересовался Константин Николаевич. 
- Разумеется, - пожал плечами Михаил Николаевич, - это же моя обязанность.
- А обратно вы поедете по Малой Садовой улице? – уточнил великий князь.
- Скорее всего, хотя все зависит от того, как решит Александр Николаевич. Он иногда меняет маршрут в самую последнюю минуту.
- А потом вы заедете к нашей кузине в Михайловский замок? - продолжал расспросы Константин Николаевич.
- Костя, ты же все сам прекрасно знаешь, - вмешалась его жена Александра Иосифовна, - к чему все эти вопросы?
- К тому, - ответил Константин Николаевич, - что я бы попросил тебя, Миша, задержаться у сестры и не спешить обратно в Зимний дворец.
- Но мы собирались вернуться в Зимний к трем пополудни, - ответил Михаил Николаевич, – чтобы успеть вместе с Екатериной Михайловной и ее детьми пойти на ледяной каток в Летний сад. Государь давно обещал ей и Гоге катание на коньках. Да и Никки, кажется тоже хотел присоединиться…
- Думаю, это мероприятие придется отложить, - твердо произнес Константин Николаевич, - в воскресенье мы должны быть все вместе и готовиться к самым неприятным известиям…
Александр Александрович резко смял салфетку и бросил ее на стол:
- Я все же считаю, что мы обязаны предупредить государя. Это наш долг как подданных его величества и членов августейшей фамилии.
- Императору не раз говорили, - раздражено произнес Константин Николаевич. - Однако он постоянно оказывался глух к нашим просьбам и советам. И я лично, и генерал Дубельский, и полковник Геберт – все вместе выступали против того, чтобы государь ездил на эти воскресные смотры. Но он не желает никого слушать - уверен, что гвардейские разводы - его личная обязанность, которую нужно выполнять любой ценой. Мы бессильны что-либо изменить… Брат слепо верит в судьбу – раз ему суждено погибнуть во время седьмого покушения, значит, так тому и быть. Переубедить его невозможно.
- Выходит, все действительно в руках Божьих, - тихо сказала Александра Иосифовна и мелко перекрестилась.
- Но ведь еще есть время, мы можем успеть что-то предпринять, - громко произнес цесаревич, поднимаясь из-за стола.
Он стал ходить взад и вперед по маленькому помещению столовой, где проходил обед, и вся его могучая фигура выражала решительность.
- Я сейчас же поеду к отцу и еще раз поговорю с ним – постараюсь убедить его отложить поездку хотя бы на этот раз.
- Сядь, Саша, - с неудовольствием произнес Константин Николаевич. – Все уже было говорено и переговорено много раз. Вопрос сейчас заключается не в этом. Ты же знаешь, что государь намерен объявить точную дату коронации княгини Юрьевской. Церемонию предположительно назначат на конец марта. Значит, уже в апреле в России появится новый наследник престола – великий князь Георгий.
- Это воля отца, я противиться ей не стану, - глухо произнес Александр Александрович, опуская глаза.
Сидящие за столом быстро переглянулись, Константин Николаевич отложил салфетку и встал из-за стола.
- Речь идет не о твоем согласии или несогласии, - сказал он, обращаясь к Александру Александровичу, - а об интересах всей царской фамилии. Я говорил практически со всеми великими князьями и княгинями, с другими членами нашей семьи, и все практически единодушно выступают против смены наследника. Все выражают уверенность, что твои права на престол (даже после коронации княгини Юрьевской) должны быть сохранены. Появление малолетнего Георгия в качестве цесаревича чревато самыми непредсказуемыми последствиями, мы не можем этого допустить. Я понимаю государя – на него давит чувство долга перед княгиней Юрьевской и ее детьми, но гвардии и Государственному совету совсем не все равно, кто займет российский трон. Нам не нужны малолетние наследники, регентши и временщики при них. У нас уже есть человек, готовый хоть завтра занять трон и взять управление страной в свои твердые руки. Я имею в  виду тебя, Александр… Мое мнение разделяют все члены нашей семьи и большинство министров. Поэтому я предлагаю сейчас не горячиться и предать судьбу императора в руки Господа - как сам Александр Николаевич того и желает. Пусть все идет так, так оно идет, не будем вмешиваться в промысел Божий. Подождем до завтра, там будет видно…
С этими словами Константин Николаевич опустился на свое место. Александр Александрович перестал ходить по залу и тоже сел на стул. Обед продолжился – как раз подали куропаток в винном соусе.

0

29

1 марта, воскресенье

Зимний дворец

Александр Николаевич торопился – пора было ехать в Михайловский манеж, а министр внутренних дел Лорис-Меликов все еще не закончил свой доклад.
- По нашим данным, Исполнительный комитет подготовил покушение на Ваше Величество, - неторопливо говорил граф, - однако раскрыть его до конца пока не удалось. Тем не менее, полицейские агенты сообщили, что речь идет, судя по всему, о подготовке взрыва во время вашей поездки в Михайловский манеж. В конспиративной квартире, которую мы обнаружили и обыскали, найдены химические вещества, необходимые для изготовления динамита. Возможно, преступники планируют заложить мину - как тогда, во время взрыва вашего поезда под Александровском. Поэтому я бы очень просил Ваше Величество отменить сегодняшний выезд или, по крайней мере, позволить изменить маршрут следования. Мы разработали запасной вариант - через набережные Невы и Фонтанки. Это, конечно, немного длиннее, зато гораздо безопаснее…
- Нет, это невозможно, - Александр Николаевич нервно отодвинул бумаги. – Преступники подумают, будто я их боюсь и скрываюсь в Зимнем дворце. Бегать от опасности - недостойно звания русского офицера. Я не прятался тогда, под Плевной, не буду делать этого и сейчас. Кроме того, я верю в судьбу, и если мне суждено погибнуть от рук заговорщиков, значит, так тому и быть. Но бегать, как заяц, петлять по улицам - нет уж, увольте! К тому же я обещал сегодня заехать к кузине, великой  княгине  Екатерине Михайловне. Как прикажите к ней попасть, если не через Невский? Кроме того, княгиня Юрьевская просила меня отвезти ее и Гогу в Летний сад. Там, говорят, залили прекрасный каток, и жена выразила желание покататься на коньках… Если я начну объезжать полгорода, то точно не успею вернуться к трем часам пополудни. А позднее станет уже темно. Благодарю вас за заботу, граф, но ничего менять в своем расписании я не буду, пусть все идет, как обычно. В конце концов, у меня же есть охрана!
- Заговорщиков, Ваше Величество, она не остановит, - заметил Лорис Меликов, - среди них немало фанатиков, готовых пожертвовать своею жизнью ради достижения преступных целей.
- А полиция куда смотрит? Поставьте вдоль маршрута своих агентов, пусть меня охраняют. Если увидят подозрительные лица – брать без лишних разговоров. Позднее, в участке, с ними разберутся. Это ваша прямая обязанность, граф, - подчеркнул Александр Николаевич, – обеспечить мою безопасность на улицах Петербурга.
- Агенты уже вышли на дежурство, - сообщил министр внутренних дел, - но их недостаточно. Мы не можем закрыть ими все улицы, для этого потребуется гораздо больше людей. Если разрешите, я сейчас же свяжусь с генерал-губернатором и попрошу его выделить два-три гвардейских батальона для дополнительной охраны…
- Вывести войска на улицы Петербурга? Вы что, с ума сошли! Что станут говорить в Европе? Русский царь настолько боится своих подданных, что прячется за солдатскими спинами! И речи об этом не может быть!
Александр Николаевич опустился в кресло, давая понять, что разговор окончен. Лорис-Меликов откланялся и собирался уже покинуть кабинет, как государь неожиданно его остановил.
- Я прочитал ваш доклад, Михаил Тариелович, - сказал он примирительным тоном, - и полностью с ним согласен. Думаю, что через два-три дня можно будет вынести его на обсуждение в Государственный совет. Конечно, предстоит немало споров, но я постараюсь убедить министров и сенаторов одобрить ваши предложения. Считайте, что проект первой в России конституции будет принят...
С этими словами Александр взял со стола любимую перьевую ручку и размашисто начертал на титульном листе доклада свою подпись, после чего вручил бумагу Лорис-Меликову. Министр склонился в полупоклоне и с благодарностью принял документ.
- До завтра, - попрощался государь, - жду вас, как обычно, утром.
Министр вышел, Александр Николаевич вызвал слуг – одеваться. Не следует опаздывать на развод – традиция все-таки.
В три четверти первого экипаж государя в сопровождении обычной охраны отбыл в Михайловский манеж. Шестеро терских казаков скакали слева и справа от кареты, один, как обычно, сидел на козлах рядом с кучером. Следом за ними в санях ехали полицмейстер Первого отделения полковник Дворжецкий; отдельного корпуса жандармов капитан Кох и терского казачьего эскадрона ротмистр Колюбакин. Все шло по заведенному порядку...

0

30

1 марта, воскресенье

Инженерная улица

Рысков мерз на углу Инженерной улицы и набережной Екатерининского канала. Снова ударил мороз, весной, несмотря на первое марта, даже не пахло.
На этот пост Николай заступил около двух часов назад, когда Перова приказала ему и Грановицкому занять позиции. Он, как было условлено, встал на углу Инженерной улицы, а Игнат расположился напротив него через проезжую часть.
Но до этого у Николая произошла очень важная встреча – по пути на набережную, в проходном дворе, его ждал агент Третьего отделения. Когда из темной подворотни навстречу Рыскову шагнула неприметная фигура, Николай, ни слова не говоря, протянул бомбу, приготовленную Кибальчевым, а взамен получил другую, сделанную умельцами полковника Геберта. Ее и предстояло метнуть под колеса царского экипажа. Обмен занял не больше нескольких мгновений, и никто из посторонних, разумеется, ничего не заметил.
Все шло так, как планировала Перова, и Николай немного успокоился. А то с самого утра его била противная, мелкая дрожь – с той самой минуты, когда стало известно, что император неожиданно изменил маршрут и вместо Невского проспекта и Малой Садовой улицы поехал через Екатерининский канал и Инженерную.
Софья заняла, как и предполагалось, позицию на углу Итальянской улицы, чтобы подать сигнал, когда появится царский экипаж. По взмаху ее платка Рысков должен будет отбежать к решеткам Михайловского сада и приготовиться к метанию. Как только царская карета выедет на набережную, он бросит под колеса бомбу. Одновременно свой снаряд метнет и Грановицкий – для верности. Пока охрана придет в себя, Николай и Игнат успеют скрыться в проходных дворах.
Между тем Кибальчев, Богданов и Якимович ждали сигнала в лавке. Анне было поручено следить через окно за улицей, а Николаю – привести в действие минное устройство. Если царь решит возвращаться в Зимний обычным путем, по Садовой, то Кибальчев несколько раз прокрутит ручку динамо-машины и полпуда динамита разнесут мостовую и карету вдребезги.
Все  было продумано до мелочей, Александру Второму деваться было некуда – его везде ждали ловушки, независимо от того, по какому маршруту он поедет. Он был обречен…
Рысков, разумеется, знал, что вдоль всей Екатерининской набережной стоят агенты Третьего отделения, одетые в штатское. Им был отдан четкий приказ – не мешать ему бросить бомбу. Сразу после взрыва (разумеется, небольшого и неопасного) Николая должны схватить и доставить в полицейский участок, где будет ждать полковник Геберт. Агенты тут же арестуют и Игната Грановицкого, у которого в руках обнаружат настоящую бомбу. Именно ее и покажут государю, когда тот захочет узнать подробности покушения. Расскажут ему и про подкоп под Малой Садовой, в котором найдут большое количество взрывчатки...
После чего агенты арестуют оставшихся заговорщиков, и в первую очередь – Перову и Кибальчева. Геберт обещал, что в Петропавловской крепости их будут держать и допрашивать отдельно от Рыскова, чтобы они не подозревали о предательстве Николая. Взамен Рысков поможет следствию полностью изобличить заговорщиков и доказать их вину. После приговора его помилуют и, как было договорено, отправят на поселение в Сибирь, откуда через короткое время переправят в какой-нибудь тихий провинциальный город. Ему дадут другие документы и деньги, чтобы начать свое дело. Тогда о кошмаре последних двух лет можно будет забыть навсегда …
Николай на минуту предался сладостным мечтам – он уже видел себя владельцем небольшого магазина готового платья где-нибудь в Самаре или Саратове. Спокойная, размеренная жизнь, почет и уважение соседей, любящая жена (непременно из хорошей купеческой семьи с достойным приданым!), умные, красивые дети. Это ли не предел мечтаний для молодого, не слишком амбициозного человека… И пусть вокруг кипят революционные страсти, создаются и рушатся империи – это не для него, он будет счастлив в своем маленьком, уютном, семейном мирке.

0

31

1 марта, воскресенье

Екатерининский канал

Развод гвардии закончился в половине второго пополудни. Государь сел в карету с великим князем Михаилом Николаевичем и отправился, как обычно, в гости к кузине Екатерине Михайловне. Через час он вышел из Михайловского замка и коротко бросил кучеру Фролу: «Той же дорогой домой». Карета понеслась по Инженерной  улице. Александр Николаевич сидел молча, отворотившись к окну - был занят своими мыслями.
Когда свернули на Екатерининский канал, государь заметил молодую девушку, махавшую платком. «Наверное, невеста кого-нибудь из моих казаков, - подумал император, - повезло служивому, раз его любит такая симпатичная барышня. Надо будет узнать у Колюбакина и поздравить молодца. Дать увольнительную на три недели и небольшой подарок к свадьбе. Пусть хоть кто-нибудь будет счастлив…»
Государь тяжело вздохнул и посмотрел в другое окно – по набережной шел караул 8-го флотского экипажа, возвращавшийся с парадного развода. Александр Николаевич привычно поздоровался с моряками, те ответили дружным приветствием.
На тротуаре у решеток Михайловского сада было по-воскресному малолюдно – лишь шел куда-то гвардейский подпоручик да стоял молодой человек с каким-то свертком в руках. Император решил поторопить Фрола – до трех часов оставалось совсем немного времени, а он обещал сегодня не опаздывать. Княгиня Юрьевская, наверное, уже нервно ходит по комнатам, поглядывая на часы. К тому же вместе с ними на каток собирались поехать дети младшего брата, Михаила Николаевича, и они тоже с нетерпением ждут возвращения государя.
Александр Николаевич любил своих племянников и немного завидовал брату – его счастливой семье, простым радостям и маленьким тревогам. На брате не лежал тяжелый груз государственной ответственности, и Михаил Николаевич мог свободно распоряжаться своей жизнью, без оглядки на титулованных родственников, многочисленных придворных, стареющих министров и прочих персон, видевших в Александре Николаевиче прежде всего императора и лишь потом – человека.
Фрол пустил лошадей рысью, но не успели проехать и десяти саженей, как молодой человек, стоявший неподвижно у решетки сада, метнул свой сверток прямо под ноги орловским рысакам. Раздался оглушительный взрыв, карету резко встряхнуло, но она выдержала удар – надежный стальной блиндаж защитил корпус, лишь задние колеса повело в сторону.
Проехав немного, карета остановилась, ее правая дверца отворилась. Изнутри показался император, он был абсолютно спокоен. К нему тотчас же подбежал полковник Дворжецкий и помог спуститься на обледеневшую мостовую. Александр Николаевич огляделся – позади, на снегу, лежали двое раненых казаков, а чуть в стороне – мальчик, случайно выбежавший из переулка на набережную и угодивший под взрыв…
- Как вы, Ваше Величество, - с тревогой спросил Дворжецкий.
- Слава Богу, я не ранен, - ответил государь. – Что преступник?
- Он задержан, Ваше Величество. Прикажите привести?
- Не надо, я сам подойду.
- Поедемте, Александр Николаевич, - произнес кучер Фрол, наклоняясь с козел, - с божьей помощью, доберемся до дворца, тут совсем немного осталось…
- Карета повреждена, - вмешался полицейский полковник, – разрешите предложить вам мои сани…
- Хорошо, только взгляну на преступника, – ответил Александр Николаевич, - хочу лично спросить, за что он хотел лишить меня жизни.
С этими совами император направился в сторону Рыскова, которого крепко держали сразу несколько человек. Рядом с государем шли уцелевшие казаки. Александр Николаевич поскользнулся на обледенелой брусчатке, и Дворжецкий осторожно поддержал его под локоть.
- Спасибо, - улыбнулся царь, - я вполне могу сам идти.
Он подошел к Рыскову, с минуту молча разглядывал его, а потом чуть охрипшим голосом спросил:
– Ты бросил бомбу?
– Я.
– Кто таков?
– Мещанин Гладков, - ответил Николай, старательно отводя глаза в сторону.
Александр Николаевич посмотрел на него еще раз и после короткой паузы произнес:
– Хорош, нечего сказать...
После чего повернулся и медленно пошел в сторону Театрального моста. Его окружили моряки флотского экипажа и спешившиеся казаки. Видно было, что государь чувствует себя все же неважно - скорее всего, он был оглушен взрывом. «Покажите мне место взрыва», - обратился император к Дворжецкому. Полковник повернулся в сторону большого черного пятна, отчетливо выделявшегося на снегу. Александр Николаевич сделал два шага в указанном направлении, и в это время Игнат Грановицкий, оказавшийся совсем с ним рядом, бросил свою бомбу.
Раздался еще один взрыв, более мощный, окружение государя разметало в разные стороны. На снегу неподвижно лежали несколько тел – царя, тяжело раненного в обе ноги, оглушенного Дворжецкого и самого бомбиста.
Полковник Дворжецкий упал навзничь и на минуту престал воспринимать окружающее. Но потом сквозь дым и снежную пыль он услышал слабый голос: «Помоги!» Пошатываясь, полковник поднялся и приблизился к императору. Вид Александра Николаевича был ужасен – одежда сорвана взрывом, правая нога оторвана напрочь, левая, раздробленная, держалась на каких-то лоскутках ткани. Горячая кровь, дымясь на морозе, обильно заливала снег. Полицмейстер помог государю подняться и прислониться спиной к решетке. Александр Николаевич оперся руками о мостовую и в изнеможении закрыл глаза.
- Государь ранен! – разнесся над каналом чей-то истошный крик.
Сразу же набежали люди – случайные прохожие, казаки, кадеты, возвращавшиеся с парада, ротмистр Колюбакин и капитан Кох. Они подняли императора на руки и положили в сани. Кто-то предложил отнести Александра Николаевича в ближайший дом, чтобы оказать первую помощь. Царь, услышав это, чуть приоткрыл глаза и еле слышно прошептал:
– Во дворец... Умереть - там...
После чего потерял сознание.

0

32

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1 марта, воскресенье

Зимний дворец

Сани быстро понеслись к Зимнему дворцу. Жандармский ротмистр Колюбакин поддерживал государя, обхватив обеими руками то, что осталось от когда-то сильного тела. По дороге Александр Николаевич очнулся и тихо спросил:
- Ты ранен, Колюбакин?
- Никак нет, Ваше Величество! – сквозь спазмы в горле произнес жандарм.
Александра Николаевича на руках внесли во дворец. Сначала никак не могли втиснуться в узкие деревянные двери, пришлось их вышибать. Умирающего решили положить в кабинете. По пути на второй этаж кровь императора капала на мраморные ступени лестницы, отмечая его последний путь.
В кабинете Александра Николаевича положили на диван, немедленно послали за докторами и цесаревичем. Государь был без сознания, его лицо сделалось смертельно бледным. Прибежал фельдшер Коган и попытался пережать артерию на левом бедре, но ничего не вышло – рана была слишком обширной и глубокой. Вслед за ним в кабинет спешно прибыл придворный медик, знаменитый доктор Боткин. Он осмотрел императора и приказал приготовить камфору.
Кабинет постепенно наполнялся людьми. Вошел наследник Александр Александрович, вместе с ним – его жена и сын Никки в синем матросском костюмчике. Цесаревна все еще сжимала в руках коньки, которые сегодня так и не понадобились. Великий князь Михаил Николаевич громко отдавал приказания слугам, позади него стояли члены императорской фамилии, сановники и духовник государя.
Внезапно двери распахнулись и вбежала княгиня Юрьевская. Она рухнула на тело Александра Николаевича и, покрывая его руки поцелуями, зарыдала навзрыд: «Саша! Саша!». На княгине был розовый, с белым рисунком пеньюар, который немедленно стал красным от крови. Вслед за Юрьевской зарыдали и все великие княгини.
Агония продолжалась почти час. Во дворец спешно примчался петербургский генерал-губернатор и подробно доложил о покушении – один преступник схвачен, второй, тяжело раненный, находится в тюремном госпитале. Его пытаются спасти, чтобы успеть допросить. Но шансов мало – скорее всего, он скоро умрет. Это был тот самый заговорщик, что бросил вторую, роковую для государя бомбу. Вместе с императором во время покушения пострадали восемь человек, в том числе четырнадцатилетний мальчик.
Наследник молча выслушал доклад и подошел Боткину. 
– Есть ли хоть какая-нибудь надежда? – спросил он тихо.
- Никакой, - ответил Сергей Петрович и, чуть помедлив, добавил: - Но можно продлить жизнь его величества на час, если постоянно впрыскивать камфору...
Цесаревич отрицательно покачал головой и приказал камердинеру Трубицину вынуть из-под спины государя подложенные слугами подушки. Александр Николаевич захрипел, глаза его остановились.
Боткин сказал, обращаясь ко всем в кабинете:
– Государь кончается.
Семья и сановники приблизились к умирающему. Его глаза смотрели без всякого выражения, никого уже не видя. Или, может быть, государь что-то видел, но совсем иное, уже недоступное для простого смертного... Боткин взял окровавленную руку Александра Николаевича, послушал пульс. Потом распрямился и объявил твердым голосом:
– Государь император скончался.
Княгиня Екатерина Юрьевская громко вскрикнула и рухнула без чувств на пол. Все, крестясь, встали на колени, духовник начал читать молитву. Любимая собака императора, Милорд, ползавшая около окровавленного тела хозяина, жалобно и протяжно заскулила.
В 15 часов 35 минут пополудни с флагштока Зимнего дворца медленно пополз  вниз  черно-желтый императорский  стяг. 
Через пять минут, отдав необходимые распоряжения, Александр Александрович вместе с семьей покинул кабинет. За короткое время с ним произошла разительная перемена – он как будто родился заново. Навсегда исчез прежний цесаревич, любивший развлекать друзей маленького Никки, разрывая руками колоду карт или завязывая узлом железную кочергу. Появился новый император, Александр III, на плечах которого уже лежал груз государственной ответственности. Его могучая фигура распрямилась, в глазах светилась решимость. 
- Ваше Величество, не будет ли каких-нибудь распоряжений? – обратился к нему генерал-губернатор
- Распоряжений? – переспросил Александр Александрович. – Конечно же, будут. Сегодня же собрать в Аничковом дворце кабинет министров, охрану столицы поручить гвардейским частям. Если будет необходимо, вызовите дополнительные войска.
Государь сделал знак рукой и вместе с женой Марией Федоровной покинул Зимний. Миниатюрная фигура императрицы, как всегда, подчеркивала могучее телосложение Александра Третьего.
Перед дворцом собралась толпа, охрана еле сдерживала натиск. Все хотели увидеть нового государя. Александр Александрович быстрыми шагами направился к своему экипажу, за ним семенила маленькая жена. Никки остался пока во дворце, под присмотром супруги великого князя Михаила Николаевича, Ольги Федоровны.
Когда царь сел в коляску, в толпе кто-то крикнул: «Ура государю!». Приветствие подхватили, оно покатилось по Дворцовой площади и ближайшим улицам. Александр Александрович помахал толпе рукой и захлопнул дверцу коляски. Экипаж покатился по мостовой, его сопровождала сотня казаков Донского полка. Их блестящие пики грозно горели в последних лучах мартовского солнца.
Из кабинета Александра Николаевича вынесли бесчувственную княгиню Юрьевскую и осторожно доставили в ее собственные покои. Придворные доктора наконец занялись телом скончавшегося императора.
Где-то в глубине дворца плакал маленький Гога, потерявший сегодня отца и лишенный внимания матери. Тихо скулил Милорд…

0

33

2 марта, понедельник

Аничков дворец

Обедать сели поздно, после шести пополудни. За столом, помимо Александра Александровича и Марии Федоровны, были лишь великие князья Константин и Михаил Николаевичи с женами, Александрой Иосифовной и Ольгой Федоровной. Детей, даже старших, решили не звать. Государь был мрачен и еле ковырял вилкой в еде. Он казался полностью погруженным в себя.
Мария Федоровна, стараясь отвлечь супруга от тяжелых мыслей, осторожно коснулась его руки и произнесла:
- Может быть, тебе стоит поговорить с Никки? Он целый день был один, надо бы поддержать его. Ведь он потерял любимого деда…
- С Никки? – очнулся государь. – Ах да, конечно, я зайду к нему чуть позже.
Александр Александрович скомкал салфетку, лежавшую на коленях, и произнес, ни к кому особо не обращаясь:
- Не понимаю! Просто не понимаю, чем им не угодил отец. Дал свободу крестьянам, самоуправление - земцам, реформировал полицию, суд, армию… Что еще было нужно? Требовали конституцию, но ведь она так просто не принимается, для этого необходимо время. Неужели они не понимают? Зачем охотились на отца, травили его, как дикого зверя? К чему подсылали убийц и взрывали Зимний? Наконец они добились своей цели, но что изменилось? Разве в России стало больше свободы?
Государь встал из-за стола, рванул ворот мундира, как будто было душно.
- Я получил записку от Лорис-Меликова, он сообщает, что найдена квартира, в которой готовилось покушение. При аресте один из заговорщиков застрелился, другой схвачен. А до этого в Петропавловской крепости, в своей камере, покончил с собой социалист Гольденберг. Еще один, Хищинский, пытался отравиться фосфором, а студент Броневский чуть было не повесился на простынях, вовремя заметили и сняли... Но разве могут их смерти что-либо изменить? Разве они вернут отца? И сколько еще понадобится смертей, чтобы все наконец поняли: России не нужна конституция, ей требуется хотя бы двадцать лет спокойствия и порядка. И я намерен добиться этого!
Александр Александрович стукнул кулаком по мраморному сервировочному столику, случайно попавшемуся под руку. Тот с глухим треском развалился на две части. Царь в недоумении посмотрел на обломки, постоял несколько секунд, потом вернулся на свое место. Он, кажется, немного успокоился.
- Дорогой, может быть, ты пойдешь приляжешь? – с тревогой спросила Мария Федоровна. – Я беспокоюсь за тебя…
- Я в полном порядке, - отмахнулся Александр Александрович. – Хотя, пожалуй, поднимусь к себе в кабинет - надо еще посмотреть кое-какие бумаги.
Он коротко простился с родственниками и вышел из столовой. В кабинете Александр Александрович сел за письменный стол, но к документам не притронулся. Взял фотографическую карточку отца и долго ее рассматривал. Александр Николаевич был запечатлен на ней в парадном мундире под руку с покойной императрицей.
«Бедная мама, - подумал Александр Александрович, - вот уж кто действительно заслуживает звания великомученицы! Столько лет «не замечать» отцовских любовниц, потом терпеть его оскорбительную связь с честолюбивой княгиней  Юрьевской... Каждый день видеть ее в Зимнем дворце, слышать, как наверху, в комнатах, бегают ее дети. Но теперь, слава Богу, все кончилось. Юрьевскую немедленно отправим куда-нибудь за границу, лучше всего во Францию, подальше от двора (разумеется, с соблюдением всех приличий и с хорошим денежным содержанием), а ее любимчика Лорис-Меликова – тотчас же в отставку. Хватит, дослужился - довел страну до того, что в центре Петербурга, средь бела дня убивают самого императора! Наверное, председателем Государственного совета стоит поставить дядю, Михаила Николаевича – он не подведет, ничего лишнего не допустит. Приблизим Константина Петровича Победоносцева - хоть и не молод, но зато глубоко предан и либеральных идей на дух не выносит. К тому же человек в высшей степени нравственный и религиозный, как раз для должности председателя Синода. С остальными министрами разберемся позднее, кого-то - в отставку, как Лорис-Меликова, кого-то – в послы, а на их место – верных людей, думающих о престоле, а не о сомнительных реформах. А всех этих писак, говорунов и краснобаев, что кричали о свободе, – вон из столицы! Если не поймут по-хорошему, отправим в Сибирь. Там мигом научатся держать рот на замке и открывать его только для того, чтобы произнести «Боже, царя храни!». Социалистов – в Петропавловку и на каторгу, без всякой пощады! Надо остановить эту заразу во что бы то ни стало, иначе она погубит Россию, разъест ее изнутри, как ржавчина… Что толку от власти, если она не может справиться с бунтовщиками? Следует поступать так, как дедушка, Николай Павлович, – скрутить всех в бараний рог, чтобы почувствовали силу. Константин Петрович недаром говорил, что есть только три истинные ценности, за которые стоит держаться: самодержавие, православие и народность. Как он был прав! Теперь пришло время сделать эти символы новыми государственными ценностями. Заставим людей понять, что такое верность престолу, Богу и России».
Александр Александрович подошел к книжному шкафу, стоящему у стены, открыл дверцы и привычным жестом вынул толстый том иллюстрированной Библии. За ним, в глубине полки, стояли графинчик с коньяком и маленькая серебряная чарка. Государь вытащил стеклянную пробку из графина и наполнил стопку. Вздохнул, перекрестился и одним залпом выпил содержимое. Зажмурился, постоял, прислушиваясь к внутренним ощущениям - приятная теплота, как всегда, медленно растеклась по телу. Александр Александрович захватил графинчик и подошел к столу.
Поздно вечером император поднялся в спальню своего старшего сына. Никки еще не спал, ждал, когда зайдет мать, чтобы пожелать ему спокойной ночи. Государь погладил мальчика по голове и с чувством произнес: «Ну вот, Никки, теперь ты наследник». От императора пахло коньяком, лицо распухло, а глаза покраснели – было заметно, что он плакал. Александр Александрович прижал к себе сына и тихо сказал: «Помни, Никки, когда станешь царем, не позволяй себе заводить романы с посторонними женщинами, даже если они тебе очень нравятся. Это недостойно!». Никки не совсем понял, что отец имел в виду, но на всякий случай кивнул.
Император, видимо, вполне удовлетворенный, покинул спальню сына и спустился в кабинет. Там, на кожаном диване, его и нашли слуги. Александр Александрович был изрядно пьян и спал мертвым сном.

0

34

8 марта, воскресенье

Зимний дворец

Заседание Совета министров началось ровно в два часа пополудни. В Малахитовом зале Зимнего собрались члены кабинета и Государственного совета, всего - около тридцати человек. Каждый из приглашенных знал: сегодня решится судьба первой российской конституции и ее идейного вдохновителя - Лорис-Меликова. Вопрос, по существу, стоял так: какой путь выберет для России Александр Александрович? Продолжит ли он дело своего отца или решит вернуться назад, к правлению деда? Гадали все: и сторонники министра внутренних дел, и его многочисленные противники.
Александр Александрович вошел в зал последним. Он был мрачен и сразу сел на свое место - спиной к окнам, выходившим на заснеженную Неву. Прямо напротив него находился Лорис-Меликов. Император неловко поерзал в тесном для могучего тела кресле и предложил начать совещание.
- Господа! – произнес он, стараясь не встречаться глазами с графом. - Я хочу предложить вам рассмотреть вопрос, имеющий для России первостепенное значение. От него, я уверен, зависит будущее как престола, так и всей империи. Незадолго до гибели отца граф Лорис_Меликов представил на его утверждение записку по созыву представительного собрания, в которое должны войти депутаты от всех сословий, городов и земель русских. Речь, насколько я понимаю, идет о неком подобии английского парламента. Батюшка проект подписал, однако окончательное решение оставил за кабинетом министров и Государственным советом. Вы, полагаю, уже ознакомились с запиской и теперь можете высказать свое мнение. Пожалуйста, Михаил Тариелович, изложите суть ваших предложений.
Лорис-Меликов раскрыл лежавшую перед ним папку и начал читать, стараясь придать голосу твердость. Доклад длился минут пятнадцать, за это время никто не проронил ни слова. Когда министр закончил, Александр Александрович сделал жест - можно начинать обсуждение.
Первым слово взял старейший член Государственного совета, почти девяностолетний граф Строганов. Он очень гордился тем, что верой и правдой служил четырем российским императорам и теперь, судя по всему, намеревался служить и пятому.
- Путь, предлагаемый министром внутренних дел, - начал он, строго поглядывая из-под седых бровей на Лорис-Меликова, -  ведет прямо к конституции, которой я не желаю ни для государя нашего, ни для России. Не для того покойный Александр Николаевич даровал русскому народу свободу, чтобы ею воспользовались безответственные шалопаи! К чему нам представительное собрание? Разве не достаточно кабинета министров, Государственного совета, чтобы управлять страной? Я был в Британии, видел их парламент. Собрались в зале четыре сотни бездельников и болтают без умолку! Неужели мы хотим того же и для нас? Я семьдесят лет служу России и не хочу, чтобы мне указывали, что делать, какие-то депутаты, думающие к тому же не о благе государства, а о собственной выгоде. Нет уж, увольте! Сначала в России появится парламент, потом конституция, а там, глядишь, и самодержавие станет не нужно!
- Император Вильгельм, - перебил старика Александр Александрович, - услышав, что батюшка собирается даровать России конституцию, умолял его не делать этого. Я тоже считаю, что проект Михаила Тариеловича является первым шагом к парламенту и республике…
Затем выступил Победоносцев. Константин Петрович был бледен, как полотно. Он говорил, словно произносил с трибуны обвинительную речь. Его бескровные губы вытянулись в ниточку, глаза горели огнем.
- Когда-то поляки кричали о своей родине: «Конец Польше!». Теперь, видимо, пришел и наш черед возопить: «Конец России!». Проект министра внутренних дел, как мне кажется, преждевременен и незрел, к тому же наполнен опасными идеями. Конечно, в записке нигде прямо не говорится о конституции, но любой внимательный человек поймет, что речь идет именно о ней. Нам предлагают устроить в России нечто вроде французских Генеральных штатов, однако у нас и так уже слишком много говорилен - земские, городские, судебные. Нынче все хотят болтать, а не работать. Но сегодня, когда по ту сторону Невы, в Петропавловском соборе, еще лежит не погребенный прах государя нашего, растерзанного средь бела дня преступниками, не годится говорить об ограничении самодержавия! Не время, господа, рассуждать о парламенте и конституции, сейчас мы обязаны всенародно каяться, ибо не сумели охранить нашего царя-освободителя от подлых убийц. На нас всех лежит клеймо несмываемого позора!
Александр Александрович, склонив голову, внимательно слушал Победоносцева и время от времени одобрительно кивал. Всем стало понятно: судьба проекта и самого Лорис-Меликова решена. Это почувствовал и сам граф. И хотя в его защиту высказались министры Милютин и Абаза, но изменить общего настроения они не могли.
Последним заговорил Лорис-Меликов. Граф смиренно попросил у Александра Александровича прощения за то, что не уберег его батюшку от заговорщиков, полностью признал свою вину и немедленно попросился в отставку.
- Я знал, что вы, Михаил Тариелович, сделали все, что могли, - примирительно произнес император, - и понимаю, как вам сейчас тяжело. Впрочем, нам всем тяжело, и в первую очередь – мне. Константин Петрович прав: мы все виноваты, и я в том числе. Поэтому я принимаю вашу отставку...
На этом заседание Совета министров закончилось. Все быстро покинули Малахитовый зал, остались лишь члены императорской фамилии и близкие сановники, чтобы обсудить последние приготовления к церемонии похорон.
Через несколько дней указ об отставке Лорис-Меликова был подписан. Вскоре граф уехал во Францию, в Ниццу, где и прожил до конца своих дней.

0

35

3 апреля, пятница

Семеновский плац

Тюремные повозки ехали по рыхлому снегу. Железные обручи колес оставляли глубокие колеи в ледяной каше, в которую за два дня превратился прежде крепкий наст. Яркое солнце слепило глаза, а возле ямщицких лошадей вовсю прыгали шустрые воробьи. Они, казалось, совсем ошалели от весеннего тепла и чирикали так, что звон стоял в ушах.
Но люди, пришедшие на Семеновский плац, не обращали на эту кутерьму никакого внимания. Они ждали, когда привезут государственных преступников. Посреди площади возвышался деревянный эшафот с виселицей, вокруг него в два ряда стояло солдатское каре, а по углам, помимо них, дежурили конные жандармы в ярко-синих мундирах.
Среди толпы была и Алина Иваницкая. Она встала сегодня еще затемно, поэтому сумела занять место вблизи самого помоста. Слева и справа ее теснили какие-то лавочники и мастеровые в суконных куртках и черных картузах, среди них шныряли полицейские агенты в штатском, высматривая возможных сторонников заговорщиков.
Ждали уже два часа, площадь наполнилась до отказа, у эшафота яблоку негде было упасть. Все переговаривались вполголоса и с нетерпением поглядывали в сторону Семеновской улицы, откуда должны были привезти осужденных.
Наконец мальчишки, висевшие на деревьях и фонарных столбах, закричали: «Везут!» Толпа подалась вперед, чтобы лучше видеть, Алину сдавило со всех сторон. Послышался мерный скрип колес, на площадь въехали две черные тюремные повозки. На первой сидели Желябин и Рысков, на второй - Михайлин, Перова и Кибальчев. На груди у каждого висела деревянная табличка с надписью «Цареубийца». Рысков был бледен и растерянно озирался, остальные держались мужественно. Желябин заметил в толпе Алину, удивленно вскинул брови и чуть заметно кивнул. Никто, к счастью, этого не заметил.
Повозки остановились возле эшафота. Охрана сняла с ног осужденных кандалы и помогла взойти по лестнице. Наблюдавшему за казнью прокурору доложили о готовности, он удовлетворенно кивнул головой – начинайте. Судейский чиновник в длинной шинели вышел к краю эшафота, и громко, раскатывая звуки по всей площади, зачитал приговор: «За принадлежность к тайному обществу, имеющему целью насильственное ниспровержение существующего государственного и общественного строя, а также за участии в цареубийстве 1 марта 1881 года приговорить крестьян Тимофея Михайлина и Андрея Желябина, дворянку Софью Перову, сына священника Николая Кибальчева и мещанина Николая Рыскова к смертной казни через повешенье».
Толпа слушала молча. Чиновник закончил чтение и убрал бумагу. В ту же секунду загремели военные барабаны, с голов мужчин мгновенно слетели картузы, а женщины начали креститься. Священник в черной рясе быстро прочел молитву и предложил крест для целования. Все, кроме Рыскова, отказались. Батюшка протяжно затянул: «Целуйте мя последним целованием», и осужденные стали прощаться. Софья отстранилась от Рыскова и сразу же подошла к Желябину. Они несколько секунд смотрели друг на друга, потом на мгновение коснулись телами.
Первым к петле подвели Кибальчева. Палач Фролов в красной рубахе навыпуск деловито накинул ему на голову холстяной башлык, затянул веревку и вышиб скамейку из-под ног. Тело Кибальчева дернулось и закачалось над помостом. Теперь пришла очередь Михайлина. Башлык, петля, удар по скамейке – и толпа удивленно ахнула: веревка оборвалась, повешенный рухнул на доски эшафота. У помоста раздались возгласы: «Сорвавшихся милуют!» Палач вопросительно посмотрел на прокурора – тот сделал знак: продолжайте. Фролов полез привязывать новую веревку.
Между тем Михайлин поднялся и, шатаясь, сделал несколько неуверенных шагов по эшафоту. Пронзительно закричали женщины, толпа взволнованно загудела. Командовавший оцеплением полковник громко скомандовал: «В ружье!», солдаты плотно сомкнули строй и выставили вперед штыки. Толпа отхлынула назад.
Наконец петля была готова. Михайлина снова подвели в виселице, накинули веревку на шею. Фролов выбил скамейку, но Тимофей вновь сорвался и с глухим стуком повалился на доски. На площади все громче и настойчивей стали раздаваться крики: «Это знак Божий! Помиловать!». Но прокурор невозмутимо приказал продолжить казнь. В третий раз Фролов не рассчитал длину веревки – ноги приговоренного достали до пола, и петля не затянулась. Завершить дело удалось лишь с четвертого раза… Фролов перекрестился и стал прилаживать следующую петлю.
Софья, молча наблюдавшая за казнью, сохраняла полное спокойствие, лишь лицо ее с каждой минутой делалось все бледнее. Вот настал и ее черед – Фролов дрожащими от волнения руками накинул петлю и ударил по скамейке. Секунда – и Перова закачалась рядом с Кибальчевым и Михайлиным.
Когда на скамейку поставили Желябина, Алина лишилась чувств. Ее поддержали под руки, а то бы она непременно упала в грязный, истоптанный снег. Все остальное Иваницкая помнила, как в тумане: бой барабанов, раскачивающиеся на апрельском ветру тела, черные гробы на телегах у эшафота… Позднее Алина узнала, что Желябина и Рыскова тоже пришлось вешать дважды.
Толпа расходилась с Семеновского плаца медленно и неохотно. Все обсуждали казнь и говорили, что оборвавшаяся веревка – недобрый знак. Не будет счастья в этом царствовании, поверьте, не будет… Вот при Николае Павловиче казнили декабристов, так там тоже один сорвался. И чем все закончилось? Позорной Крымской кампанией и странной смертью самого императора…
Мертвые тела убрали с эшафота, а над ними равнодушно сияло яркое весеннее солнце – солнце обреченных.
Домой Алина вернулась вечером и сразу же прошла в свою комнату. На расспросы прислуги отвечала односложно и просила никого к себе не пускать – сказалась больной. В спальне она встала на колени перед образами (еще старинными, бабушкиными, доставшимися по наследству) и начала страстно молиться. Она просила Бога об одном - чтобы ей после смерти позволили оказаться там, где будет Андрей. Это единственное, о чем она мечтала.

0

36

ЭПИЛОГ

27 мая, пятница

Зимний дворец

Все вещи были давно собраны и уложены: сундуки и кофры увязаны, шляпные коробки и корзины упакованы. Кажется, ничего не забыли. Впрочем, все самое ценное княгиня Юрьевская везла в личном багаже - ученические тетрадки Александра Николаевича с лекциями Жуковского, его рубашку с пятнами засохшей крови, Евангелие и карманные часы с вмятиной, оставшейся от удара по мостовой (их цепочку она надела поверх платья как украшение). Захватила также из императорского кабинета перо с застывшей капелькой чернил (утром первого марта государь еще подписывал им бумаги) и почти три тысячи писем, адресованных лично ей. Все прочее (драгоценности, украшения, вещи) не имело столь важного значения…
Екатерина Михайловна подняла голову и посмотрела на Зимний дворец. Что-то ей подсказывало, что она видит его в последний раз. Величественное здание парило над площадью в своем всегдашнем каменном великолепии и, казалось, не замечало человеческой драмы, совершавшейся у его основания. Княгиня Юрьевская вздохнула: в Зимнем она провела самые лучшие и, пожалуй, самые трудные годы своей жизни, здесь она любила и страдала, здесь она обрела и потеряла супруга.
Дети уже сидели в карете под присмотром строгой английской бонны, казаки из охраны нетерпеливо понукали лошадей. Екатерина Михайловна посмотрела на окна второго этажа, где был расположен кабинет императора. Как часто Александр Николаевич задерживался в нем допоздна, работая над важными государственными бумагами, а она терпеливо ждала его наверху, в комнатах третьего этажа, чтобы хотя бы час или даже полчаса провести вместе. Эти минуты, которые им удавалось урывать у неотложных и первостепенных государственных дел, были самыми счастливыми в их жизни. В это время они могли чувствовать себя семьей – не всемогущим императором и его любовницей, а просто мужем и женой, наслаждающимися своей любовью.
Александр Николаевич почти всегда около девяти часов вечера поднимался наверх, чтобы пожелать спокойной ночи детям. Особенно он любил маленького Гогу, часто сам укладывал его в постельку, а иногда даже рассказывал на ночь какую-нибудь занимательную историю из своей жизни. Гога специально не засыпал, ждал, когда придет отец и поведает что-нибудь интересное.
Екатерина Михайловна смахнула набежавшие слезы. Что сейчас об этом вспоминать, все уже кончено... Нужно думать о том, как жить дальше. Вскоре после похорон императора у нее состоялся трудный разговор с новый государем. Александр Александрович проявил тактичность и понимание – навсегда оставил за ней апартаменты, которые она занимала в Зимнем дворце, кроме того, подарил дачу в Петергофе и имение в Крыму. Но когда Екатерина Михайловна твердо заявила, что намерена покинуть Россию,  он, кажется, вздохнул с облегчением.
Разумеется, великим князьям Юрьевским всегда будут оказаны в России соответствующие почести, заверил Александр Александрович, девочки могут рассчитывать на царское приданое, а князь Георгий – на полагающиеся его статусу воспитание и образование.
Но свое решение покинуть Россию Екатерина Михайловна не изменила даже после уговоров родных. Слишком тяжелы были воспоминания и слишком остра была боль от недавней утраты… Теперь ее путь лежал в Париж, а ближе к лету она намеревалась со всей семьей перебраться в тихую, провинциальную Ниццу, где вдали от света можно будет наконец заняться воспитанием детей. Через полчаса карета доставит ее и семью на Варшавский вокзал, а оттуда поезд умчит в Европу.
Екатерина Михайловна бросила последний взгляд на Зимний дворец. Ей показалось, что на втором этаже, где был кабинет императора, чуть колыхнулась, как бы прощаясь, занавеска. Впрочем, это, наверное, был оптический обман зрения.
Экипаж тронулся и медленно покатился по Дворцовой площади. Казаки окружили его плотным кольцом и сопровождали до самого вокзала. А в пять часов пополудни поезд «С.-Петербург-Варшава» навсегда увез княгиню Юрьевскую из России. Она больше никогда не видела свой родной город. Впрочем, как и Россию.

0

37

Политическое завещание Игнатия Грановицкого

«…Александр II должен умереть. Дни его сочтены. Мне или другому кому придется нанести страшный последний удар, который гулко раздастся по всей России и эхом откликнется в отдаленнейших уголках ее.
Он умрет, а вместе с ним умрем и мы, его враги, его убийцы. Это необходимо для дела свободы, так как тем самым значительно пошатнется то, что хитрые люди зовут правлением - монархическим, неограниченным, а мы - деспотизмом...
Что будет дальше? Много ли еще жертв потребует наша несчастная, но дорогая родина от своих сынов для своего освобождения? Я боюсь представить... Меня, обреченного, стоящего одной ногой в могиле, пугает мысль, что впереди много еще других жертв унесет борьба, а еще больше - последняя смертельная схватка с деспотизмом, которая, я убежден в том, не особенно далека и которая зальет кровью поля и нивы нашей родины, так как - увы! - история показывает, что роскошное дерево свободы требует человеческих жертв.
Мне не придется участвовать в последней борьбе. Судьба обрекла меня на раннюю гибель, и я не увижу победы, не буду жить ни одного дня, ни часа в светлое время торжества, но считаю, что своей смертью сделаю все, что должен был сделать, и большего от меня никто, никто на свете требовать не может».

0


Вы здесь » ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА » Исторические хроники » Солнце обреченных (роман)